Дома смерти. Книга V - Алексей Ракитин

Дело заключалось в том, что компания «олдсмобиль» ставила на некоторую часть выпускаемых машин слабые дизельные двигатели с заявленной мощностью всего 105 лошадиных сил. Это очень мало для большого и тяжёлого автомобиля. Из-за слабосильного двигателя такие машины имели плохие разгонные характеристики и, что ещё хуже, начало их движения сопровождалось весьма неприятными эффектами — сильной вибрацией корпуса автомобиля, выбросом из выхлопной трубы чёрного облака непрогоревшего топлива и специфическим стуком форсунок. Срабатывание последних напоминало работу швейной машинки. Все эти «танцы с саблями» сильно отличались от мягкого и едва слышимого запуска двигателя «крейсера дорог» «бьюика».

Поэтому любой специалист без труда определял тип запускаемого двигателя по издаваемому звуку, при этом видеть сам автомобиль не было ни малейшей нужды.

Автомобили «бьюик» и «олдсмобиль», выпускавшихся в период с 1977 по 1980 год. Вверху: «Buick Riviera» 1978 года, ниже «Oldsmobile Delta 88» 1980 года выпуска, ещё ниже «Buick Electra» 1977 года [такой принадлежал Дэвиду Хендриксу], внизу — «Oldsmobile Ninety Eight IX» 1977 года выпуска. Нетрудно заметить, что автомобили довольно схожи, и в условиях плохой освещённости их нетрудно было спутать. Но звук запускаемого дизельного мотора был хорошо узнаваем… Между тем автомобиль Хендрикса имел бензиновый двигатель.

Итак, адвокат Дженнингс, прочитав вслух ту часть письменного заявления Монахана, осведомился: помнит ли тот этот текст? Свидетель ответил утвердительно, добавив, что сам же его и написал. После этого последовало новое уточнение адвоката: когда именно Монахан лучше помнил события 7 ноября — 10 числа, то есть спустя трое суток, или сейчас, когда минул почти год? Свидетель явно понял, к чему клонит защитник, и подыграл ему, ответив, что год назад он помнил, безусловно, лучше. Тогда адвокат задал последний вопрос, скорее риторический, нежели содержательный: на каком же автомобиле уехал неизвестный от дома Дэвида Хендрикса? И Монахан, не моргнув глазом, ответил, что на том, который описан в его заявлении.

Что тут сказать, Дженнингс работал отлично! Он сумел обратить показания одного из важнейших свидетелей обвинения против этого самого обвинения. Монахан, по-видимому, тяготился отведённой ему ролью и внутренне был недоволен тем давлением со стороны обвинителей, которому подвергся ранее, и с удовольствием подыграл защитнику. Но если бы Дженнингс лично не изучил тщательнейшим образом следственные материалы, то заявление свидетеля вполне могло остаться втуне. И тогда феерического разоблачения официальной версии в суде просто не состоялось бы.

Однако Монахан рассказывал о предполагаемом отъезде Хендрикса отнюдь не один. Напомним, что аналогичные показания — причём даже более полные — давал и его пасынок Родни Блэр. Его вызвали для дачи показаний после отчима. Если Джеффри Монахан тяготился своей ролью свидетеля обвинения и не хотел ни в чём уличать подсудимого, то пасынок его явно получал удовольствие от своей роли. Ещё бы, в зале находились видеокамеры, и около сотни людей — 75 зрителей, 16 членов жюри присяжных [вместе с запасными], судья и работники судебного ведомства — и в эпицентре всего этого представления находился 19-летний Родни! Слова его могли повлиять на жизнь богатого и во всём успешного человека, совсем не такого, каким был сам Родни… Вы представляете, как закружилась у молодого человека голова?

Усевшись в свидетельское кресло, Родни, следуя вопросам обвинителя, несколько раз повторил свой рассказ об отъезде и возвращении Дэвида Хендрикса, называя того по имени и фамилии и настаивая на том, что ему также известен автомобиль, на котором перемещался обвиняемый. Молодой человек выглядел очень уверенным, и это было именно то, в чём нуждалась в ту минуту сторона обвинения.

Когда пришло время перекрёстного допроса, Хэл Дженнингс не стал терять время на словесную эквилибристику. Он просто повторил те вопросы, что ранее задавал отчиму свидетеля. Родни, услыхав вопрос о том, когда его воспоминания были лучше — год назад или теперь — насторожился, почувствовав подвох. Однако по здравому размышлению ему пришлось признать, что 10 ноября, когда он собственноручно строчил заявление в здании полиции, он помнил описываемые события лучше. Дженнингс, положив перед Блэром копию его заявления, спросил: почему же в своём заявлении молодой человек не указал ни фамилии Хендрикса, ни тип автомашины, на которой тот уезжал и приезжал?

Свидетель моментально понял подтекст сказанного и, не моргнув глазом, ответил, что его об этом никто не спрашивал. Дескать, я бы сказал, но вопросы-то не прозвучали… Ответ, конечно же, был совершенно недостоверен, полицейские, принимая заявление от столь ценного свидетеля, просто не могли не задать [и притом не один раз!] вопросы о том, узнал ли человека, увиденного возле места преступления? может быть, он видел его раньше? может быть, он кого-то ему напомнил? и тому подобные.

Дженнингс, по-видимому, оказался крайне поражён столь топорным враньём свидетеля. Выдержав паузу, адвокат повторил вопрос, немного его видоизменив: «Вы действительно утверждаете, будто полицейские не спросили, узнали ли вы мужчину и его автомобиль?»

Тут бы Родни Блэру немного задуматься над тем, как его слова выглядят со стороны, какое впечатление на окружающих производит его упрямство, но подобная осторожность явно выходила за рамки жизненного опыта молодого человека. И Родни, не моргнув глазом, повторил свой ответ, мол, полицейские не спрашивали меня ни о чём, я отдал листок бумаги и ушёл… Дженнингс внимательно посмотрел на свидетеля, затем отступил назад и, повернувшись к присяжным заседателям, молча развёл руками.

Это была немая сцена, достойная Николая Васильевича Гоголя. Свидетель обвинения лгал под присягой и лжи своей не признал, но адвокат сделал так, что его глупое упорство во лжи стало очевидно всем видевшим эту сцену.

Очень важным для нашего повествования стал допрос эксперта обвинения доктора Бейдена, хотя в силу не до конца понятных обстоятельств самая интересная часть его показаний внимания к себе не привлекла. Тем не менее на этом эпизоде следует остановиться подробнее, поскольку он исключительно важен для последующего хода событий и судьбы Дэвида Хендрикса в целом.

Содержательная часть экспертного заключения доктора Бейдена была хорошо известна защите, и никаких неожиданностей выступление специалиста в суде не принесло. Он сообщил, что эвакуация частично переваренной пищи из желудка при нормальной кислотности желудочного сока производится обычно в течение трёх часов со времени принятия пищи. Если кислотность снижена и активность пищеварительных процессов понижена, то время пребывания пищи в желудке может увеличиваться до четырёх часов. Но судя по состоянию содержимого желудков убитых детей, пищеварительный процесс находился в самом начале, поскольку в пище просматривались целые кусочки сыра, грибов, комочки хлеба и тому подобное. Ввиду отмеченных особенностей эксперт отнёс время наступления смерти к одному часу или даже менее с момента последнего принятия пищи.

Если дети покинули пиццерию приблизительно в 19:50, то, основываясь на заключении доктора Бейдена, убиты они были примерно в 20:30—20:50. А в 21 час, по мнению обвинения, Дэвид Хендрикс уезжал от своего дома, но вскоре вернулся, что видели Родни Блэр и его отчим Джеффри Монахан.

То есть в этой части никаких фокусов в зале суда не произошло. Перекрёстный допрос эксперта проводил адвокат Джон Лонг, который начал его с обсуждения статистических данных о научных успехах эксперта. Адвокат напомнил, что доктор Бейден работает с 1966 года и его выработка за эти годы составила примерно 36 тысяч часов, из которых 20 тысяч тот провёл за прозекторским столом. По состоянию на осень 1984 года доктором написаны 74 научных статьи, из которых 65 вообще не имеют отношения к аутопсии и исследованию внутренних органов. Профильная тематика эксперта — это токсикология, если точнее, то алкогольное и наркотическое опьянение, а также специфические виды отравления, связанные с производственной деятельностью (например, винилхлоридом). Перечисляя всё это, Джон Лонг уточнял у эксперта, не ошибается ли он, и Бейден утвердительно кивал.

При этом с экспертом стало происходить нечто необычное — Бейден вспотел,